?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Лестница

Кемеровское книжное издательство 1991




5 - копия.jpg



Лестница: Стихи / Предисл. Л. Никоновой;
Худож. Е. Зайцев. – Кемеровское кн. изд-во, 1991. 43 с. (В кассете "Сверхдальний перелёт").
© А. К. Цыганков, 1991.


В этих стихах слово оживает и светится гаммой красок, и читатель испытывает потребность всё глубже погружаться в, казалось бы, далёкий от нас мир легенд и мифов.



«СРЕДИ МНОГОСТУПЕНЧАТОГО НЕБА…»


Поэзия Александра Цыганкова привлекательна своей устремлённостью вверх. Его герой ведёт какой-то очень личностный поиск высшего мира, высшего смысла, высшего озарения. Нередко он поднимается над землёй, над земными стихиями, над обычными условностями; он подставляет тело и разум облучениям, исходящим, возможно, от Небожителей, или просто совершает восхождения в горы, в какие-то верхние слои мира. Даже названия произведений говорят об этом: «Летучие рыбы», «Над водой», «В Сибири снег», «У лунного колодца», «Terra incognita», «Лестница», «Второе небо, или Синий пояс осенней радуги». Это поэзия сменяющихся зеркал. Миры отражают друг друга. Вращаются сферы. Жизни обоюдно сообщаются, как сосуды. Вселенная накладывается на другую вселенную.

Среди многоступенчатого неба
Есть неопределённая среда,
И ликами Бориса или Глеба
В пространстве зашифрована вода...

Или:
Я падаю на плоскость полотна
И отражаюсь сразу в двух морях…

Или:
Я шёл — пророк и пилигрим —
Среди неведомой страны
Другой, обратной стороны...
А впрочем, мир необозрим…

Эти переходы измерений, отражения плоскостей, «музыка сфер» иногда очень сильно напоминают поразительные работы художника Морица Эшера, соединявшего в своём искусстве математику и образность. Вообще, в поэзии Александра Цыганкова очень ощутимо влияние художников, творивших особые миры: Босха, Брейгеля, Эшера; слышно веяние сюрреализма:

Транс
позиция лягушек на болоте,
Развешанных на стеблях впопыхах.
Земная пыль висит на облаках.
И мимо пролетают в самолёте
Колхозники с антеннами в руках…

Такие стихи, как «Ода шмелю» или «Видения на берегу», кажется, проникнуты одновременно духом и Босха, и Сальвадора Дали:

А дева доверяется дельфину,
Покинув цилиндрический снаряд,
И с девой перекрещивает взгляд
Ещё не подорвавшийся корабль.
Живое не напорется на мину,
И поднимает в небо Магдалину
Надутый перегаром дирижабль…

Любопытно и другое: во многих стихах так или иначе обыгрываются античные сюжеты, поэзия Александра Цыганкова заселена аргонавтами, троянцами, ахейцами, героями древнегреческих трагедий… Странно встречать это в Кузбассе: Эгейское море, Гомер, Одиссей, Ясон, сияющая Левкадская скала, по которой струится тень самой трагической в мире поэтессы – Сапфо… Что значит эта Игра?.. Как преодолела наш глухой смог эта мраморная чистота, эта морская свежесть, эта искрящаяся пыль античности? И во что превращается всё это в современном мире?

Пусть время перепишет сей рассказ
И разъяснит загадки Одиссея,
Достигнем и Колхиды... Но Кавказ
Давно похож на печень Прометея…

Герой Александра Цыганкова – путник по многомерному пространству, по многоступенчатому небу. Но как иногда верен взгляд, брошенный на землю из сопредельного мира!

Особенно же поражают строки, стоящие как бы в подтексте небесных странствий, строки, составляющие плоть от плоти земли:

А пустота выкручивает запах
Огромных, черно-бурых, вековых
Зверей державных с кольцами на лапах
И с розами на ранах ножевых…

Так приходит первая книжка поэта, многомерная и неожиданная.

© Л. А. Никонова, 1991.
....................................................................



МЕЛОДИЯ ДЛЯ СВЕРЧКА И ЛЕСТНИЦЫ

Поэма уподобится сверчку —
Подлестничной простуженной волынке.
Открою дверь и форму извлеку,
Пустив алмаз по уличной пластинке.

Чего желать, раз снова Новый год
И рубят лес досужие гвардейцы.
И наше время переходят вброд
Наместники, купцы, эпикурейцы...

И древним многоруким божеством
Нам явится какой-нибудь безбожник
И будет словно солнце, но потом
Окажется — он вовсе не художник...

И в такт вечерним трелям соловья
Вдруг дятел застучит по древесине,
И в общем шуме лестница моя
Разгонит молоточки в клавесине.

Но не вернут забытых и благих
Ни этот хор, ни музыка от Кришны...
В других не переделаешь других.
Я — для себя слагаю эти вирши.

И этот мир качается, как снег,
Поёт сверчок, и лестница не мыта.
Мне этой ночью снились: печенег,
Голгофа и я сам под аркой Тита...


ПАССАЖ С ГЕРОЕМ

Ясон, зови своих гребцов, не нам
Скорбеть о бренной славе мореходов.
Не боги внемлют нам, а мы богам.
Пусть век не тот, и нет уж тех народов —
Вперёд, Ясон, к высоким берегам!

Не ради славы, девы и руна
Какого-то колхидского барана
Влечёт нас непонятная страна
И манит из прозрачного тумана
Никем не покорённая Луна.

Пусть этот круг не впишется в квадрат
И не охватишь обручем два века,
Вперёд, Ясон, векам наперехват!
А время — не предел для человека,
И смертный перед ним не виноват.

Здесь все, Ясон, давно с ума сошли.
Один учёный варвар, или викинг,
Гонял в Эгейском море корабли —
Такой был шум: и диспуты, и брифинг...
Но он уже забыт и на мели.

Маршрут Арго, увы, неповторим.
Я не о том, я о другом походе.
Погибли Троя, Греция и Рим,
И будущее солнце на заходе,
Но горизонт всегда необозрим.

Пусть время перепишет сей рассказ
И разъяснит загадки Одиссея,
Достигнем и Колхиды... Но Кавказ
Давно похож на печень Прометея:
Поможет ли Медея в этот раз?

И мне, Ясон, уже не до руна.
И золота там нет, лишь кровь титана
Впитала опалённая страна,
Но бронзовую статую тирана
Ещё ночами золотит луна.

Ты помнишь, как один великий грек
Сжёг чей-то флот у стен родного града.
Был очень умным этот имярек:
Распад — есть отражение распада,
И в зеркале сгорает человек.

Но это так... Да и к чему пример?
Вода всегда предполагает рифы.
А в той стране не нужен волномер.
Там царские, Ясон, но всё же скифы,
Каких ещё не описал Гомер.

И эту пропасть будет лучше нам
Преодолеть не морем, а над морем.
Доверим полированным щитам —
И донное свечение утроим,
Пустив живое солнце по волнам.


ЛЕТУЧИЕ РЫБЫ

Скрепив невидимые звенья,
Они прорвали сеть причин
И славят вольное движенье
В среде взволнованных пучин.

И радость позднего возврата,
Пусть стайных, но крылатых рыб,
На волнах красного заката
Пронзает солнечный изгиб.

А там, вдали, в прибрежных водах —
Искрящихся икринок рой!
Спаслись погибшие при родах,
И завершился вечный строй.

Но тем, кто жил в прицельном свете,
Ни в высь уйти, ни в глубину,
Они скользят, как свежий ветер,
И небо меряют в длину.


ОТРАЖЕНИЕ

Синеет море. Чайки. Вдалеке
Левкадская скала и женский профиль…
И берега замысловатый грифель
Ломает пенный росчерк на песке.

От свежести кружится голова.
Картавят волны. Дует лёгкий ветер.
Невозмутимо море на рассвете,
И не нужны красивые слова.

И море выдыхает немоту
И лижет раскалённые ступени.
В волнах встают непрошеные тени
И волны увлекают в высоту.

И в глубине надвременных зеркал
На крыльях поднимаются кумиры.
И женщина поёт... И голос лиры
Над временем раскатывает вал.

И в небесах над морем и скалой
Растут и разгораются кометы,
Издалека, как первые поэты,
Нисходят в мир рассветной полосой.

И солнце расплетает полотно
И на песке рисует женский профиль.
Ломается о камни пенный грифель,
И по скале струится тень Сапфо...


* * *

Ночь, залитая стихами, –
Поэтическая мгла
С заливными петухами –
До рассветного угла.
И до солнечного клина
В покрывале облаков –
У холодного камина
Звон стаканов-дураков.


TERRA INCOGNITA

Я падаю на плоскость полотна
И отражаюсь сразу в двух морях.
Луна обводит тёмный силуэт,
Предполагая новую волну
Прилива. И крылатый бег часов,
Ещё не обозначенных в воде,
Не знает, как переступить рассвет.

И я, сдирая донные пласты,
Пытаюсь угадать, где скрыта твердь.
Но только мрамор многих Атлантид
Распарывает плоть зелёных волн
Подводных, неродившихся морей.
Поскольку море — плоскость, и на ней
Должна быть неоткрытая земля.

Ещё не знал о шаре Магеллан,
А я уже чертил его маршрут,
Играя с настоящим кораблём
В огромной луже посреди двора.
Но лужи тоже без границ и дна,
Они бездонны и бесформенны,
Как весь невоплощённый генотип.

И всё, что накопилось со времён
Пришествия избранников со звёзд,
Я помню, чувствую, осознаю...
Но только не найду, где скрыта твердь:
На чём стоят проклятые слоны?
Где край нераспадающихся сфер?
И кто ещё об этом не забыл?


НА ЧТЕНИЕ ГОМЕРА

В гневе ложусь я на камни брега реки многобурной,
Взгляд отвожу от прекрасных меднолитых современниц,
Словно развёрнутый свиток – мудрую книгу читаю:
Как неразумный троянец, Парис, Елену похитил.
Недолго скорбели ахейцы...


СТРАСТИ ПО ЭГИСТУ

Старик, похожий на Гомера,
Глядит в упор на Клитемнестру.
А Клитемнестра, как гетера,
Заводит страсти по Эгисту.

Старик глядит, Гомер похожий.
И Понт выкручивает пену.
И Агамемнон, как прохожий,
С тоскою смотрит на Елену.

А Клитемнестра в ратном шлеме
Снимает с юноши накидку.
Старик заплакал, и в гареме
Эгист ласкает проститутку.

Античность, белая, как пена,
Несёт по площади заколки,
И полногрудая Елена
Ломает ногти на прополке.

Эгист устал, ушли гетеры.
Гомер похож, но не смеётся.
Елена — пленница Цереры
И никому не отдаётся.

Выходит на берег Цирцея
И озирает гладь потопа,
Но ожидает Одиссея
Под Менелаем Пенелопа.

И Зевс уже не принимает
Очередную гекатомбу,
Он Агамемнону внимает,
Готовя атомную бомбу.

Старик уже давно не плачет.
Гомер врагам отдал Елену.
И тот, который только зачат,
Глотает греческую пену.


НАД ВОДОЙ

Упругой линией бедра
На гнутом зеркале природы,
Сплошной иллюзией свободы
Стоит упрямая вода.

Равно — что море, что река...
И плоть произошла из плоти.
Ещё не жил Буонарроти,
Но стала мраморной рука

Запечатлённого творца,
Себя загнавшего под своды
На плечи давящей природы
Ступнями римского дворца.

Но всем знакомые черты
На берегах бесстрастной Леты
Несут вселенские приметы
Какой-то странной красоты.

И здесь — что сердцу, что уму
Не совладать с подкожной дрожью.
Течёт вода по бездорожью,
И путь срывается ко дну.

А над водой струится стриж,
Взрывая вечность опереньем,
И в глубине покрыт свеченьем
Ещё не признанный Париж...

Но в звук врезается перо
Едва проклюнувшейся птицы,
И окрылённые девицы
Поют про женственность и про
Того, который под венец
Шагнул с земного эшафота.
И муза славила Эрота,
Когда в бедре запел птенец.



ОРАНЖЕВАЯ КОЖА АПЕЛЬСИНА

Оранжевая кожа апельсина
Сгорает, словно сброшенное платье.
И в камерном звучании свеченья
Лишь сердцем уловимое наречье
Касается божественного тела.

И в самом мимолётном поцелуе
Мы улетим ещё в такие дебри,
Откуда мы едва ли возвратимся,
Где солнце покрывается росою
В серебряном закате новолунья.

И это называют люди утром.
Кружится шмель, и птицы начинают
Скользить среди волшебных клавиш света
Над кольцами высокого тумана,
И льётся песнь по впадинам восхода.

Вот так и постигается пространство,
Когда на лучезарной колеснице
Одной мечты и одного желанья
Мы грезимся в одном и том же небе
Друг другу, но другими, словно солнце

Не отражает от земли земное.
И только свет свечи подобен звукам
Нежнейшего и трепетного сердца,
И кожа золотого апельсина
Сгорает, словно сброшенное платье.


ВИДЕНИЯ НА БЕРЕГУ

Вот край земли. И вот моя обитель
Стоит, как будто лодка, на боку.
И мир, подобный дну и сапогу,
Уже готовит новый карнавал.
Глядит в окно неведомый учитель,
Обвил порог армейский рваный китель,
В шкафу — поэт, сражённый наповал,

Любимый всеми, мною и собою...
Убит, так что ж, не искупить грехи?
Глотают пену небо и верхи,
Бушует непонятный океан,
И ангел обречённою трубою
Безумцев увлекает за собою,
Взрывая засекреченный туман.

Идут бои. В раскроенных просторах
Кометы накипают на броню.
Дают овса троянскому коню,
И, словно солнце, всходит адмирал.
Но за спиной крадётся странный шорох,
И дева заряжает мокрый порох,
Туда, куда никто не заряжал.

Вот здесь и поднимается завеса:
Взлетает беспилотный самолёт,
И дни, и ночи кряду напролёт
Растёт над побережьем страшный гул.
Доносится мелодия из леса.
В лесу идёт молебен или месса,
Священник чистит пойманных акул.

А дева доверяется дельфину,
Покинув цилиндрический снаряд,
И с девой перекрещивает взгляд
Ещё не подорвавшийся корабль.
Живое не напорется на мину,
И поднимает в небо Магдалину
Надутый перегаром дирижабль.

Поэт спокойно спит на книжной полке,
А я верчу подзорную трубу,
И, прикусив дрожащую губу,
Буравлю перевёрнутую даль,
Где Нельсон в полинявшей треуголке,
И фейерверком сыплются осколки,
И ни креста, ни чёрта — только сталь.

Во мгле зияет незнакомый город,
Как будто отражение в воде,
И гавань подчиняется беде,
Как церкви подчинился Галилей...
Но глубина распахивает ворот,
И грозная, как «мессер», рыба-молот
Сшибает пулемёты с кораблей.

Я дверь закрыл и, обливаясь потом,
Зажёг лучину и налил вина.
И, слава Богу, кажется, Луна
Скользнула и, не повредив стекла,
Ведомая ночным автопилотом,
Отправилась за уцелевшим флотом,
Махнула вдаль и, в общем, истекла.

Ко мне влетела дева на свирели.
На корабле поправили прицел.
Лес заскрипел, прогнулся и запел
Анафему во все колокола.
Верхи врубились, но не одолели,
Сражённый наповал сказал: «Успели...»,
И я пишу: «Печаль моя светла...»


ВЕСНА

Внезапно кончится письмо,
И выдохнет далёкий голос
Непрозвучавшие слова.
И встанет утро над землёй,
Как голубая панорама,
Открытая со всех сторон.

Какая талая листва!
Какая тьма посередине!

И в небе птичий кавардак,
Такой же вещий и щемящий,
Как глубина из-под ресниц.
И нам несёт благую весть
Живое солнце в чёрных лужах,
Окрашивая углем лёд.

И так бы жить, перечеркнув
Слова, забытые впервые,
И править, словно стеклодув,
Узоры эти вековые.
И лёд топить на камельке,
И смыть все знаки на руке.

И говорить: что высота,
Что эти поле, лес и ветер,
Когда кругом лишь немота
И всё известно всем на свете,
Когда повсюду — ветер, ветер...
И непонятно ни черта.

Какая талая листва!
Какая тьма посередине!
Горит и плавится апрель.

Ну, а потом? Потом опять
Недолетевшее сопрано
Начнёт по клавишам нырять,
Пока не поздно и не рано
Ещё всё это повторять,
Что вот и плавится апрель!

Какая тьма посередине!
И всё внезапно оборвётся.
Как лёд, как будто в никуда,
Перелетит и перельётся.
Другого нам не остаётся.

Горит апрель, течёт вода.


ТРАНСПОЗИЦИЯ

Транс
позиция лягушек на болоте,
Развешанных на стеблях впопыхах.
Земная пыль висит на облаках.
И мимо пролетают в самолёте
Колхозники с антеннами в руках.

Колхозники глядят в иллюминатор
И тихо пьют не виски и не ром.
Безбрежное болото за бортом.
И, словно лёд, холодный, навигатор
Ведёт машину на аэродром.

Ему так хорошо под облаками
Лягушечьи позиции менять
И зеленью лягушечьей играть,
Как женщины играют каблуками.
Но кто их станет в этом обвинять?


ОБЩИЕ МЕСТА

1
Силуэты женщин за окном.
Грусть крепка, как мраморная скука.
Это ли чужбина и разлука,
Вечная, как снимок под стеклом.
Родина! Не твой ли Эпикур
Этим утром выпил с Диогеном?
И стоят поэты под рентгеном
Новых истин или процедур.
Пафос увеличится стократ
И пойдёт гулять до самой кромки.
Вспомните, товарищи потомки,
Крашеный под омут медсанбат...
Пена в горле или просто снег?
Этот вот отбился. Ну и что же?
Ничего не помнит, но по роже
Видно, что решился на побег.

2
Это снова текут по столу
Капли водки и лютые слёзы.
Отшумели дубы и берёзы.
И по кругу клубится туман.
Не пойму, и осилить едва
Светлой памяти взлёт лебединый.
Невиновный и всё же повинный,
И другим не вернуться назад.
К чёрту песни и ломаный стих.
Это море бушует в сосуде!
И монгол на огромном верблюде
Озирает пространство степей.
Это ветер гремучим песком
Засыпает зелёные страны,
И клубятся по кругу туманы —
Словно айсберги над головой.
И трясёт снеговой бородою.
Через полюс стремятся за мною
Три упряжки голодных собак.
И консервный заржавленный нож
Вылетает из вспоротой банки,
И ложатся ничком куртизанки
На ещё не остывший песок.
Это память лебяжьим крылом
Выметает последние крохи.
И струится на крылья эпохи
Чья-то жизнь запоздалым лучом.

3
В одиночестве каждый виновен,
Как ни вейся по струнам смычок.
Мой ли дом из расшатанных брёвен?
Не замкнуть, не закрыть на крючок!
Запишусь в караул с домовыми
И пойду до рассвета шалить,
Если утро начнётся пивными,
Если лопнула звёздная нить.
Под ветвями могучего древа
Не осилить зелёной змеи.
От Адама зачала нас Ева,
Но мы, Господи, дети твои.


СЕНТЯБРЬ

Сентябрь, как ящик с лимонадом —
В зелёном — жёлтая вода.
Есть время перед листопадом
Принять ещё немного льда.

Но вдруг среди античных статуй
Возник монах и начал петь
Псалмы суровому солдату,
Что держит золото и медь.

Тогда и вспомнил я Египет,
Роняя свет на полотно,
Схватил ладонями эпитет
И осень выпустил в окно.

И день вздохнул песочным зноем,
Весь в белом, словно древний жрец,
Как будто следом за изгоем
Опять бредут стада овец.

И ливнем сколотое солнце,
Внезапно или впопыхах,
Сметает листья, как червонцы,
И лёд сгорает на руках.

И вновь пророческая осень
Берёт своё на старый лад.
Грустит на паперти Иосиф,
И в город входит листопад.


ЛИКБЕЗ

Там было много музыки, но птицы
Едва ли пролетали за кордон.
Сверкали заполярные зарницы,
И «Туполев» кружился, как шпион.

И матерный солдатский алюминий
Черпал снега в подобие ковша,
Пока ещё у гарпий и эриний
Снаряды наливались не спеша.

А между сим была библиотека
С томами в переплётах или без…
И в полости последнего отсека
Томился необъявленный ликбез.

Делились поимённо, словно сахар,
Двусложные чеканные слова.
И шёл урок, суровый, будто прапор,
И жаркий, как январские дрова.


В СИБИРИ СНЕГ

В Сибири снег от неба до порога
И вечера длинней, чем Енисей.
Здесь нечего и вымолить у Бога.
И горизонт, как будто Колизей,
Зияет многоглазою стеною.
И, арки высекая изо льда,
Как в пропасти, шумит над головою
Сибирская упрямая вода.

Согреешь крылья, выпорхнешь на волю,
Но пустота, как трещина, вокруг –
Бульдозером по замкнутому полю
Вычерчивает чёрный полукруг.
Но, может быть, удачливей пространство
Ничем не ограниченных легенд?
К чему такое южное жеманство:
Здесь ландия – вернее – СУПЕРЛЕНД!

Но плоскость в перевёрнутом сосуде
И с трёх сторон, должно быть, не видна.
Трёхмерные беседы о погоде –
Условная, но страшная война.
И лучший выход из любых условий
Предполагает временный уход,
Раз между всех прослоек и сословий
Есть общий, неделимый кислород.

Среди многоступенчатого неба
Есть неопределённая среда,
И ликами Бориса или Глеба
В пространстве зашифрована вода –
Живая или мёртвая, как воздух
Из угольных стволов и рудников,
И целятся рождественские звёзды
В терновники шахтёрских городков.

И этот снег, высокий, словно ода,
На сотни лет уже необратим.
С природою рифмуется свобода,
И Колизей всё там же, где и Рим.
И в белозубом падающем хрусте
Таёжных, мировых и прочих рек
Есть что-то из легенд о Заратустре,
Струящихся на плечи через век.

А пустота выкручивает запах
Огромных, черно-бурых, вековых
Зверей державных с кольцами на лапах
И с розами на ранах ножевых.
И, может быть, в прокуренном вагоне
И я созрел, высвистывая гимн,
Раз машет мне рукою на перроне
Доброжелатель или аноним.

«Смотрите, он переступил пределы,
Закованные льдами на века!»
И шёпотом добавил: «Кости целы,
А прочее долепят облака».
Но остролистый уличный терновник
Не выдержал и выдохнул слова...
И стелется на белый подоконник
Ещё не пожелтевшая листва,

А снег идёт, из арок или окон,
Летит и льётся, падает на дно.
И парки из распущенных волокон
Плетут очередное полотно.
И пустота над выбеленным садом
Стремится прочь – пускается в разбег!
И время обращают снегопадом
Обычные слова: «В Сибири снег...»


ОДА ШМЕЛЮ

Рифлёной пулей выдави стекло,
Смахни крылом расплавленные соты.
Воды с тех пор немало утекло,
Как шли на Рим авары или готы,
Как шли из Рима пенистой волной.
И, воздух разрывая пешеходный,
Летел и вился всадник превосходный,
И ключ звенел над медной головой.
Застрянет пуля — будешь в дураках!
Наместник пьёт подкованную воду.
И цезарь, словно солнце на клинках,
Как шмель висит, но цезарю в угоду
Взлетает над полками саркофаг
С египетским засушенным приветом.
И фараон фланирует над светом,
Завёрнутый в песчаник или флаг.
И всё на месте, но при чём вода,
Раз ода — словно время роковое?
Он просто трутень или ерунда,
Слоистый, словно зеркало речное,
Фатально полосатый, как матрос,
Пожизненно казнимый заключённый,
Он верой и талантом обречённый,
Распятый над волнами альбатрос.
А Рим береговою полосой
Выпячивает юлианский мрамор,
И дикою германскою осой
Течёт нектар из кубков или амфор.
И пуля в нарисованных часах
Проскальзывает в тоненькое жало.
Мне этого не жалко, и не мало
Шмелю свинцовой каши на весах.


КАТУНЬ

                   В. Шукшину

Рассвет не выловить в реке,
Когда река — поток рассвета,
Когда она, как будто Лета,
Теряет память вдалеке,
Предполагая только грусть
В певце: с рождения и после
Он между нами или возле
Читает реки наизусть.

Его теплом ещё согрет
Былой рубеж былинной славы,
Но возвращается двуглавый
Орёл на брошенный Пикет.
И свет пылает над холмом!
И ангел, словно перед боем,
Простого инока героем
Рисует в русле серебром.

Река не ведает преград,
И поднимая в гневе гребни,
Она выбрасывает камни,
Смывая золото назад,
И обретая берега,
Лишь управляет берегами,
Как свет, струится перед нами,
Вливая кротость во врага.


У ЛУННОГО КОЛОДЦА

Так говорит он всегда, когда не спит, а когда
спит, то видит одно и то же — лунную дорогу...
                                                       М. Булгаков

Что можно разглядеть в полуночном просторе,
Когда поёт в полях разнеженный свинец.
Здесь нужен ход иной, как витязю в дозоре,
Здесь странный колорит — кругом один багрец.
Как будто дождь в ведре — ни юность и ни зрелость.
Хоть выколи глаза... Вы слышите, Мессир?
Как делится на двух невинная дебелость,
И самый верный шаг даётся на блезир.

Из бездны — только гул. Торопится подснежник...
И стены — поперёк дорог и площадей.
И как ещё сказать про вьюгу и валежник?
Пищит на воле мышь, но в клетке — соловей.
Я выйду из угла навстречу командиру...
Да только вот давно его на свете нет.
Вы слышите, Мессир? Меняю плащ на лиру,
Пока ещё вдали струится мягкий свет.

У звёздного коня дымящаяся грива.
Допустим, этот стих — бесполый, как вино.
А помнишь, где росла малиновая слива,
И ты порой влетал в открытое окно?
И вот уже бурлит по тёмным коридорам
Ристалище из книг, и молится монах.
Вперёд же по холмам и прочим косогорам,
Пока клубится пыль, а может быть, и прах.

Я полночь пережду у лунного колодца,
Оставлю только то, что втайне полюбил,
Отдам за просто так земного иноходца —
И светом истеку среди других светил.
И пусть поёт свинец в полуночном просторе,
Пусть бледный свет луны течёт на этот мир.
Здесь нужен ход иной, как витязю в дозоре...
Здесь лучше онеметь. Вы слышите, Мессир?


ЛЕСТНИЦА

Я лестницу приставил к небу
И оглянулся в тот же миг:
Возничий гнал свою квадригу
По полотну раскрытых книг,

А небеса роняли шорох
Ещё неокрылённых птиц
И зажигали звёздный порох
В пылу аттических зарниц.

Твои ли это удалые?
Да нет, как будто бы не те.
И солнечные пристяжные
Ползли в безгласной высоте.

Но расторопным звероловом
Вилась отеческая плеть,
Как будто голос шёл за словом —
Родиться или умереть.


Второе небо, или Синий пояс осенней радуги





Тростниковая флейта: Первая книга стихов – Александр Цыганков

Comments

( 2 comments — Leave a comment )
gipsy12
Apr. 25th, 2019 09:23 am (UTC)
РГБ
( 2 comments — Leave a comment )

Profile

1.
gipsy12
Александр Цыганков
Website

Latest Month

December 2018
S M T W T F S
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031     

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner